20.04.2021 Обоснованность подозрения как необходимое основание для заключения под стражу АГ

Материал выпуска № 8 (337) 16-30 апреля 2021 года.

Автор статьи, проанализировав основания заключения под стражу подозреваемого (обвиняемого) до приговора суда, содержащиеся в российском уголовно-процессуальном законодательстве и в Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, приходит к выводу о том, что сущностные требования российского законодательства и конвенционного права по вопросу обоснованности подозрения несколько разнятся. Это, по его мнению, создает почву для некоторых коллизий и нуждается в более детальном изучении.

Когда возможно ограничение личной неприкосновенности?

В настоящее время современная российская уголовная юстиция характеризуется тем, что более 90% ходатайств следственных органов об избрании меры пресечения в отношении обвиняемого (подозреваемого) в виде заключения под стражу удовлетворяются судам1.

Как известно, институт заключения под стражу подразумевает, что компетентные органы при наличии определенных условий имеют законную возможность ограничить конституционное право человека на личную неприкосновенность до приговора суда. При этом федеральный законодатель в уголовно-процессуальном законе предусмотрел ряд исчерпывающих оснований для принятия соответствующего решения. Они базируются, можно сказать, на идее о недопущении воспрепятствования отправлению правосудия в какой-либо форме. Наличие такого воспрепятствования будет противоречить принципам и целям уголовного судопроизводства (гл. 2 УПК РФ).

В то же время стоит обратить внимание на нормы международного права. В п. «с» ч. 1 ст. 5 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее – Конвенция) указывается, что право на личную неприкосновенность может быть ограничено, если, в частности, осуществляется «законное задержание или заключение под стражу лица, произведенное с тем, чтобы оно предстало перед компетентным органом по обоснованному подозрению (выделено мной. – О.А.) в совершении правонарушения». Именно выделенный фрагмент этой нормы – «обоснованное подозрение» – имеет значение для нашего исследования, поскольку, как показывает правоприменительная практика, вопрос о пределах действия такого подозрения весьма противоречив и может по-разному трактоваться в национальных юрисдикциях.

Законные основания заключения под стражу, установленные в УПК РФ

Система действующего УПК РФ включает в себя разд. IV «Меры процессуального принуждения» и входящую в него гл. 13 «Меры пресечения». Таким образом, институт «Меры пресечения» соотносится с институтом «Меры процессуального принуждения» как видовой с родовым. Иначе говоря, их можно сопоставить как часть (меры пресечения) и целое (меры процессуального принуждения)2.

Уголовно-процессуальный кодекс РФ в ст. 97 предусматривает несколько оснований, при которых допустимо заключение лица под стражу: 1) скроется от дознания, предварительного следствия или суда; 2) может продолжить заниматься преступной деятельностью; 3) может угрожать свидетелю, иным участникам уголовного судопроизводства, уничтожить доказательства либо иным путем воспрепятствовать производству по уголовному делу. Помимо этого ст. 99 УПК РФ предписывает, что при решении вопроса о необходимости избрания меры пресечения должны учитываться тяжесть преступления, сведения о личности подозреваемого или обвиняемого, его возраст, состояние здоровья, семейное положение, род занятий и другие обстоятельства.

Этим перечислением оснований и критериев, которые подлежат выяснению при избрании меры пресечения, законодатель фактически ограничился. Между тем данный перечень дополнен текстом постановления Пленума Верховного Суда РФ от 19 декабря 2013 г. № 41 «О практике применения судами мер пресечения в виде заключения под стражу, залога и домашнего ареста», где в п. 2 высшая судебная инстанция отметила: «Избрание в качестве меры пресечения заключения под стражу допускается только после проверки судом обоснованности подозрения в причастности лица к совершенному преступлению… Проверяя обоснованность подозрения в причастности лица к совершенному преступлениюсуд не вправе входить в обсуждение вопроса о виновности лица». Как видно, появляется еще одно обстоятельство, которое необходимо учитывать судам. Здесь стоило бы отметить, что некоторые судьи заняли позицию, придающую данному разъяснению более узкое толкование, полагая, что оценку «обоснованности подозрения…» необходимо давать только в ходе начальной стадии избрания меры пресечения. На мой взгляд, такой подход необоснован – данное положение следует применять более широко, в том числе при дальнейших продлениях срока содержания под стражей, поскольку «правовым фундаментом» здесь выступает именно конституционное право на личную неприкосновенность, а не стадии досудебного уголовного судопроизводства.

Но вернемся к постановлению Пленума ВС РФ. Очевидно, что при анализе факта обоснованности подозрения судам необходимо преодолеть очень тонкую грань, чтобы не перейти в обсуждение вопроса о виновности и тем самым не нарушить конституционный и процессуальный принцип презумпции невиновности.

Здесь стоит обратить внимание на п. 1.1 Обзора практики рассмотрения судами ходатайств об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу и о продлении срока содержания под стражей (утв. Президиумом Верховного Суда РФ 18 января 2017 г.), где отмечается: «С учетом того, что при разрешении вопроса о заключении под стражу суд не предрешает вопрос о виновности, а лишь констатирует достаточность или недостаточность оснований для заключения подозреваемого, обвиняемого под стражу, в постановлении не должно содержаться формулировок, свидетельствующих о совершении подозреваемым, обвиняемым преступления». В этом же обзоре приводится пример постановления Почепского районного суда Брянской области от 20 января 2015 г. о заключении под стражу Б., подозреваемого в совершении преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 162 УК РФ, которое было отменено, так как суд сослался на характер и жестокость, с которой Б. «совершил» преступление.

Есть аналогичный пример и в моей практике, во многом подтолкнувший меня к написанию данной статьи.

Решением судьи Георгиевского городского суда Ставропольского края от 14 декабря 2019 г. было удовлетворено ходатайство следователя о продлении меры пресечения в отношении моего подзащитного, и в постановлении суда была приведена следующая формулировка: «При рассмотрении данного ходатайства в отношении А. суд также учитывает, что при принятии решения об избрании меры пресечения А. в материале имелось достаточно данных об имевшем место событии преступления и о причастности к нему А.». (Как видно, суд вместо указания на «обоснованность подозрения в причастности», отметил «причастность»). С одной стороны, здесь можно говорить, что судья вошел в обсуждение вопроса о виновности лица. С другой же стороны, необходимость проверки «обоснованности подозрения в причастности» так или иначе подталкивает суд к анализу обвинительных доказательств или сведений, которые представлены следователем в суд и которые должны быть отражены в судебном решении. Иным образом проверить обоснованность или необоснованность подозрения затруднительно.

Вместе с тем это не единственная проблема. Помимо формального анализа обоснованности подозрения в причастности лица, судья в какой-то степени и на психологическом уровне предрешает для себя вопрос виновности лица. Это может проявиться, например, в том случае, если в дальнейшем уголовное дело по существу будет рассматриваться этим же составом суда3. Очевидно, что выход из этой ситуации один: вопрос о заключении под стражу должны рассматривать судьи одной судебной подсистемы, а дела по существу – другой. Речь, конечно же, идет о введении института следственных судей.

В свете сказанного интерес представляют конвенционное регулирование и практика Европейского Суда по правам человека.

Конвенция и практика Европейского Суда

В Конвенции предусмотрено шесть возможных оснований лишения свободы, закрепленных в ст. 5:

«a) законное содержание под стражей лица, осужденного компетентным судом;

b) законное задержание или заключение под стражу (арест) лица за неисполнение вынесенного в соответствии с законом решения суда или с целью обеспечения исполнения любого обязательства, предписанного законом;

c) законное задержание или заключение под стражу лица, произведенное с тем, чтобы оно предстало перед компетентным органом по обоснованному подозрению в совершении правонарушения или в случае, когда имеются достаточные основания полагать, что необходимо предотвратить совершение им правонарушения или помешать ему скрыться после его совершения;

d) заключение под стражу несовершеннолетнего лица на основании законного постановления для воспитательного надзора или его законное заключение под стражу, произведенное с тем, чтобы оно предстало перед компетентным органом; e) законное заключение под стражу лиц с целью предотвращения распространения инфекционных заболеваний, а также законное заключение под стражу душевнобольных, алкоголиков, наркоманов или бродяг;

f) законное задержание или заключение под стражу лица с целью предотвращения его незаконного въезда в страну или лица, против которого предпринимаются меры по его высылке или выдаче». Одним из оснований, как видно, является наличие обоснованного подозрения в совершении правонарушения. Обоснованность подозрений по смыслу п. «с» ч. 1 ст. 5 Конвенции представляет собой существенный элемент защиты от произвола при лишении свободы, предоставляемой Конвенцией. Обоснованность подозрений предполагает наличие обстоятельств или сведений, способных убедить объективного наблюдателя в том, что лицо, о котором идет речь, могло совершить правонарушение. То, что означает обоснованность, зависит от совокупности обстоятельств. Истоки данного основания уходят к делу «Фокс, Кэмпбел и Хартлей против Соединенного Королевства»4. Именно в этом деле Суд вводит в действие проверочную формулу обоснованного подозрения в виде «объективного наблюдателя» (или «независимого наблюдателя»). По смыслу данной формулы, подозрение может отвечать критерию обоснованности только тогда, когда компетентные государственные органы предоставили факты или информацию, позволяющие стороннему наблюдателю сделать вывод, что лицо могло совершить преступление.

Приведем несколько конкретных дел из практики Европейского Суда:

1. В деле «Лабита против Италии»5 подозрения в отношении заявителя основывались на единственном источнике – утверждениях бывшего члена мафиозной структуры, ставшего информатором полиции. Суд отметил, что взаимодействие информатора с правоохранительными органами является очень важным оружием в борьбе с мафиозными структурами, однако использование показаний информаторов создает непростые проблемы, такие как манипулирование этими показаниями, желание предоставить их для возможности воспользоваться преимуществами, которые даются информаторам итальянским законодательством, или в целях личной мести. Неоднозначная порой природа таких показаний, а также риск того, что лицо может быть обвинено и арестовано на основании непроверяемых утверждений, которые не всегда могут быть объективными, не должны недооцениваться… По этим причинам… показания информаторов необходимо подтверждать иными доказательствами.

2. В деле «Мирабишвили против Грузии»6 Суд отметил: устойчивость разумного подозрения состоит в том, что задержанный совершил преступление; оно является условием правомерности продолжения его содержания под стражей. Однако, когда судебные органы страны «незамедлительно» после задержания изучают вопрос о том, следует ли заключить лицо под стражу до суда, этого подозрения недостаточно, и власти должны привести другие важные и достаточные основания для оправдания содержания под стражей. Иными основаниями могут быть риск того, что лицо скроется от правосудия, угроза оказания давления на свидетелей или манипулирования доказательствами, опасность сговора, возможность совершения новых преступлений или нарушения общественного порядка и связанная с этим необходимость защиты задержанного.

3. В деле «Мельникова против РФ»7 Суд отметил: задержание заявительницы могло быть оправдано обоснованным подозрением о совершении ею преступления. Избрание меры пресечения в виде заключения под стражу было основано на факте объявления заявительницы в розыск и риске того, что она могла скрыться и воспрепятствовать отправлению правосудия. Анализ данного постановления свидетельствует – вывод Суда (в частности об обоснованном подозрении) основывается именно на том, что заявительница скрылась от следствия и была объявлена в розыск.

4. В деле «Гусинский против РФ»8 Суд указал: требование того, что подозрение должно строиться на разумных основаниях, является существенным аспектом защиты от произвольного задержания и заключения под стражу. Одного только факта добросовестности подозрения недостаточно.

Соотношение конвенционной и уголовно-процессуальной нормы

Как уже отмечалось, в ст. 97 УПК РФ законодатель привел ряд общих оснований для избрания меры пресечения. В то же время в УПК РФ имеется отдельная статья (ст. 100), где регулируются вопросы заключения под стражу подозреваемого, т.е. лица, которому еще не предъявлено обвинение в совершении преступления, но которое уже находится под подозрением правоохранительных органов9.

Таким образом, отечественный законодатель обращает внимание правоприменителя на то, что ограничивать одно из фундаментальных прав человека – право на личную неприкосновенность – следует тогда, когда у правоохранительных органов есть веские доказательства виновности лица и, соответственно, когда ему предъявлено обвинение10. И только в исключительных случаях такое решение можно принять в отношении подозреваемого, который, тем не менее, в течение 10 суток должен быть привлечен в качестве обвиняемого. На это обращал внимание и Конституционный Суд РФ, указывая на направленность ст. 100 УПК РФ на обеспечение важного условия законности ареста – наличия обоснованного подозрения (обвинения) в том, что заключенное под стражу лицо совершило преступление11. Такой же подход был характерен и в советской правовой системе, о чем, например, писал один из корифеев отечественной уголовно-процессуальной науки М.С. Строгович12.

Между тем Европейский Суд в своих решениях неоднократно выражал «спокойное» мнение, согласно которому заключение подозреваемого (по сравнению с обвиняемым) под стражу возможно и в «неисключительных случаях» (термин применен мной. – О.А.). По мнению Суда, сам по себе факт того, что заявителю не было предъявлено обвинение и что он не предстал перед судом, еще не свидетельствует, что цель его заключения под стражу не соответствует подп. «с» п. 1 ст. 5 Конвенции. Как отмечает Суд, «существование данной цели должно рассматриваться отдельно от ее достижения, и подпункт “с” пункта 1 статьи 5 не предопределяет, что полиция должна предоставлять весомые доказательства для выдвижения обвинения как при аресте, так и при нахождении заявителя в заключении»13. Суд полагает – «обоснованность подозрения зависит от всех обстоятельств, однако не требуется, чтобы факты, которые вызывают подозрение, достигали уровня, необходимого для осуждения или даже предъявления обвинения…»14.

Как видно, сущностные требования российского законодательства и конвенционного права по вопросу заключения под стражу подозреваемого несколько разнятся. Это, конечно же, создает почву для некоторых коллизий и требует более детального изучения.

Подводя краткий итог, хотелось бы обратить внимание на то обстоятельство, что в своем постановлении Пленум ВС РФ указал: «Оставление судьей без проверки и оценки обоснованности подозрения в причастности лица к совершенному преступлению должно расцениваться в качестве существенного нарушения уголовно-процессуального закона». Таким образом, данное основание фактически приобрело уровень процессуальной нормы, хотя указано оно всего лишь в разъяснениях высшей судебной инстанции. Также хотелось бы еще раз акцентировать внимание на несколько разном подходе российского законодательства и Конвенции о возможности заключения под стражу подозреваемого.


1 Отчет о работе судов общей юрисдикции по рассмотрению уголовных дел по первой инстанции за 6 месяцев 2020 г. Судебный департамент Верховного Суда РФ.

2 См.: Курс уголовного процесса / Под ред. Л. В. Головко. М.: Статут, 2016. С. 289.

3 Здесь стоит учитывать то обстоятельство, что по некоторым уголовным делам мера пресечения в виде заключения под стражу продлевается неоднократно, поэтому случается так, что все судьи одного судебного района рассматривают такие ходатайства следствия по конкретному лицу.

4 Постановление ЕСПЧ от 30 августа 1990 г. по делу «Фокс, Кэмпбел и Хартлей против Соединенного Королевства» [Fox, CampbellandHartley v. theUnitedKingdom] (жалобы № 12244/86, 12245/86, 12383/86).

5 Постановление ЕСПЧ от 6 апреля 2000 г. по делу «Лабита против Италии» [Labita v. Italy] (жалоба № 26772/95).

6 Постановление Большой Палаты от 28 ноября 2017 г. по делу «Мерабишвили (Merabishvili) против Грузии» (жалоба № 72508/13).

7 Постановление ЕСПЧ от 21 июня 2007 г. по делу «Мельникова (Melnikova) против Российской Федерации» (жалоба № 24552/02).

8 Постановление ЕСПЧ от 19 мая 2004 г. по делу «Гусинский (Gusinsky) против Российской Федерации» (жалоба № 70276/01).

9 О статусе подозреваемого более подробно см.: ст. 46 УПК РФ; постановление Конституционного Суда РФ от 27 июня 2000 г. № 11-П «По делу о проверке конституционности положений части первой статьи 47 и части второй статьи 51 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР в связи с жалобой гражданина В. И. Маслова».

10 Практика российских судов также следует этому постулату и, как правило, суды «требуют» от следственных органов при обращении с ходатайствами об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу предъявить лицу обвинение.

11 Определение Конституционного Суда РФ от 16 июля 2009 г. № 986-О-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Миско Олега Станиславовича на нарушение его конституционных прав пунктами 1 и 2 части второй статьи 29, пунктом 3 части второй статьи 38, частью первой статьи 97, статьями 100, 108, 109, 171 и 172 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации».

12 Курс советского уголовного процесса. М.: Наука. 1968. С. 275.

13 См. п. 155 постановления «Лабита против Италии».

14 См. п. 184 постановления «Мирабишвили против Грузии».