22.03.20. Институт недееспособности не работает. Процедура признания недееспособным – «мертворожденная» конструкция. АГ.

Институт недееспособности не работает

Процедура признания недееспособным – «мертворожденная» конструкция
Ершов Юрий
Ершов Юрий

Адвокат АП г. Москвы
Материал выпуска № 5 (310) 1-15 марта 2020 года.

В настоящей статье автор делится своими рассуждениями о практике применения института умаления дееспособности. Он сосредоточивает внимание на том, как происходит процедура признания недееспособным, на заочном характере экспертизы, задается вопросом, почему такие дела рассматриваются в особом бесспорном производстве, и отмечает существенное умаление процессуальных возможностей той стороны, которую хотят признать недееспособной. Кроме того, он указывает на отсутствие оценки других доказательств, кроме экспертизы, приводит примеры из собственной практики, иллюстрирующие беззащитное положение людей, которых пропускают через своеобразный «конвейер недееспособности», и дает рекомендации, как действовать защитнику, если дело находится в первой инстанции.

Читайте также комментарии к данному материалу адвоката Адвокатской конторы № 48 МГКА Виктора Еремеева и партнера юридической фирмы Law&Commerce Offer Виктории Соловьёвой.

Чем дольше я имею дело с применением института дееспособности (точнее с его антиподом – признанием гражданина недееспособным), тем больше сомневаюсь… Выглядит все вроде бы понятным: давайте защитим гражданина от себя самого в тех случаях, когда он либо неразумен, либо не может собой управлять. Как нас учили? Есть либо порок воли – когда человек не может управлять собой, либо порок сознания, когда не должным образом все понимает. И тогда нужна защита, чтобы, к примеру, он не обменял квартиру на пачку сигарет.

Но полная дееспособность, которая включает в себя невозможность никаких сделок вообще, – в настоящее время довольно избыточный институт. И, кстати, неработающий. Знаю немало недееспособных, о статусе которых никто не догадывается и которые совершают как минимум мелкие бытовые сделки, а то и не такие уж и мелкие. Например, компьютеры в психоневрологический интернат (ПНИ) себе заказывали. Хотя такая сделка недействительна в силу прямого указания ст. 171 ГК РФ, не правда ли? Только опекун может совершать сделки от имени недееспособного. В жизни все отнюдь не так. Если человек может покупать продукты, одежду и пр., он их купит. И заказ в интернете оформит, и доставку примет, и расплатится. Для чего такие вот сделки «порочить» и заранее пытаться (безуспешно) их заблокировать, непонятно. Никаких паспортов при таких обстоятельствах не проверяют, да и не дает паспорт информации о дееспособности его обладателя. Может, в недалеком будущем, когда о каждом из нас создадут официальный файл, содержащий все данные, которые государству захочется знать о нас, это будет иметь больший смысл. И все равно человек сохранит возможность покупать продукты и сигареты, и нет смысла лишать его этого права де-юре, если он обладает такой возможностью де-факто. А если эти действия он совершить не может, то и говорить не о чем. Иными словами, в этой части полная недееспособность – «мертворожденная» конструкция.

Институт ограниченной дееспособности, который сейчас еще только «пробивает себе дорогу» в наших судах, выглядит вполне достаточным для тех благих целей защиты «неразумных» – чтобы была защищена действительно ценная собственность требованием согласия попечителя на распоряжение ею. Сказанное касается «сделкоспособности», т.е. возможности совершать сделки.

Не все очевидно и со вторым элементом дееспособности – деликтоспособностью. Почему, если человек способен какие-то действия совершить, он (по мнению законодателя, выраженному в ст. 1076 ГК РФ) не способен за это отвечать? Как говорил персонаж из культового фильма «Брат» – «любишь медок, люби и холодок». Причем речь идет не об уголовной ответственности, а о гражданской, т. е. о возмещении причиненного ущерба, так как если недееспособный не должен его возмещать «в силу болезни», то почему от этого вреда должен страдать кто-то, испытавший этот вред на себе, или опекун, который не может контролировать подопечного в режиме 24/7? На мой взгляд, при наличии у человека имущества именно оно должно быть предметом возложения ответственности, а опекун – лишь субсидиарно ответственным, если установлена его вина. Сейчас элементы такого подхода в какой-то степени заложены в п. 3 ст. 1076 ГК РФ, но я склонен считать, что он должен стать общим правилом в деликтном праве, при этом речь должна идти не только о личном вреде. Но это о перспективах.

Масштаб и подход судов

На практике в России порядка 150 000 человек составляют пациенты психоневрологических интернатов (ПНИ), и, по оценкам, более 80% из них недееспособны именно полностью. Более того, немало и тех, кто лишен дееспособности, но живет не в ПНИ. Напомню, как происходило признание недееспособным до 2009 г.? Рассмотрим на примере: юрист ПНИ привозил в суд стопку дел очередных кандидатов «на лишение», по ним сразу «веером» со стадии подготовки назначались экспертизы, после их изготовления по всем разом проводились слушания, на которых человек лишался дееспособности, причем сам он все это время жил в ПНИ и даже не был посвящен в то, что его лишают дееспособности1.

Сама экспертиза могла оказаться и заочной (при живом-то человеке), но даже если и нет, для проживающего в ПНИ она выглядела просто очередным медосмотром, да и какой это медосмотр-то? Ну привезли куда-то, задали пару вопросов о наличии жалоб. Как понять, что это экспертиза по судебному делу, причем – о дееспособности, да и кто бы еще объяснил, что за дееспособность такая (если вы неюрист).

К примеру, в одном деле, в состав которого вошло шесть жалоб, рассмотренных ЕСПЧ под общим названием «Шакулина и другие против Российской Федерации»2, эксперты довольно откровенно описали человека в подобных условиях, что он «цели настоящего обследования не понимает», «относится легкомысленно». Конечно, ничего разъяснять ему не стали, и мужчина попал из своей квартиры через психиатрическую больницу в ПНИ.

По такому же заочному делу.

В целом обычный сценарий дел мало поменялся. Человека стараются в суд привес(з)ти, но и то не всегда. Примеры заочных решений по таким делам я встречал и после вынесения постановления Конституционного Суда от 27 февраля 2009 г.3

При этом по одной из жалоб, которые и стали поводом для вынесения упомянутого постановления Конституционным Судом РФ, судья в одном деле принял от заявительницы отказ от иска, заявленного к сыну, и прекратил на основании этого отказа производство по делу, а через день заочно рассмотрел заявление сына о признании этой женщины недееспособной, так как в деле была психиатрическая справка, что она не может принимать участия в судах.

В каком производстве?

Довольно непросто ответить на вопрос о том, почему все такие дела рассматриваются в «бесспорном» особом производстве, т. е. таком, в котором никакого спора между сторонами не предполагается. Это можно понять, если человек, чья судьба решается, не против или просто не в том состоянии, чтобы возражать и вообще коммуницировать. А если в состоянии и против – почему особый порядок? Налицо спор, да еще какой: о праве на свою жизнь и свои решения, чем по сути и является дееспособность. Речь идет о существе дела, которое включает в себя наличие и спора, и явно противоположных интересов. У меня не вызывает сомнений, что такие дела должны рассматриваться по общим правилам искового производства. Это означает – бремя доказывания должно возлагаться на истца, а роль суда не должна быть активной. Иначе он просто выполняет работу за заявителя. Именно таково нынешнее положение дел. Сбор доказательств – инициатива де-факто суда. Ходатайства суду прекратить производство по ч. 3 ст. 263 ГПК РФ с разъяснением заявителю права на исковой порядок пока не были успешными и в глазах суда выглядели явной «ересью» и «заумью». Похоже, это еще один вопрос, который потребуется поставить перед Конституционным Судом РФ…

Экспертиза

Начнем с того, что ст. 283 ГПК РФ устанавливает правило о назначении судом экспертизы со стадии подготовки. Правда, возникает вопрос: почему в силу только одного факта того, что поступает некое заявление, обоснованность которого еще под вопросом, суд вправе назначить экспертизу даже без слушания. А как же права стороны, гарантируемые ст. 79 ГПК РФ? Возражать против экспертизы, представлять свои вопросы, возражать против вопросов других участников, заявлять отвод кандидатам в эксперты, представлять своих кандидатов в эксперты и экспертные организации… как все это сделать, если нет слушания, в котором можно делать такие заявления?

С самого старта здесь происходит существенное умаление процессуальных возможностей той стороны, которую хотят признать недееспособной. Она как бы уже, ipso facto, немного неправосубъектна процессуально. При том, что именно она-то максимально заинтересована в том, чтобы активно реализовывать право на защиту в части экспертизы. Полагаю, мало у кого есть сомнения в том, что именно суд положит в основу решения по делу и в чем он «не увидит оснований сомневаться».

Борьба за экспертизу – едва ли не ключевой момент в деле, и такая конструкция процесса, конечно, никак не отвечает целям защиты своих интересов теми, кого процесс касается ближе всего.

Безусловно, в глазах законодателя-то такая процедура – тихое и короткое судопроизводство, когда сам человек не выступает и не делает никаких заявлений, происходящее имеет формальный характер. Но ведь это далеко не всегда так! Довольно часто человек активно возражает. Но вот закон не отвечает цели обеспечения его адекватными инструментами защиты своих интересов. Гражданин может одновременно со сведениями о поданном заявлении узнать и о том, что экспертиза судом уже назначена, а чем она закончится для него, как правило, предсказать на сто процентов невозможно, особенно если он «имел неосторожность» побывать на приеме у психиатра или имеет диагноз.

Немаловажный момент: вообще-то экспертиза не может отвечать на правовые вопросы. А разве не являются таковыми вопросы о том, может ли человек понимать значение своих действий или руководить ими? Как указано в ст. 29 ГК РФ, они подлежат установлению судом. Но практика такова, что суд полагает необходимым задать их именно экспертам, «ведь никому, кроме них, этого не понять». Обычно, когда говоришь судье о неправомерности таких вопросов, все равно что на марсианском языке разговариваешь.

А какие еще доказательства?

Обычно – никаких. «Стандартный» процесс состоит из одного шага – назначить экспертизу и вынести на ее основании решение, указав волшебную фразу «нет оснований сомневаться» в ее выводах. Во многих делах этим все и исчерпывается. Но мы-то знаем, что экспертиза – лишь одно из доказательств и суд должен его оценивать в совокупности с другими. Однако, чтобы так сложилось в реальном слушании, надо поработать. Выяснить у человека, кто может свидетельствовать в его пользу, и заявить ходатайство о допросе таких лиц (если явку не обеспечить, этот допрос станет гораздо менее вероятным). Сослуживцы, родственники, соседи… Иногда, когда я только принимаю поручение, если понимаю, что свидетелей мало – к примеру, человека никто не навещал, прошу, кого можно, начать общаться с ним, чтобы к слушаниям они уже могли описать текущую ситуацию, какой они ее видят, на основе череды встреч.

Свидетелей лучше допросить до того, как дело уйдет на экспертизу, поскольку их показания могут повлиять на выводы экспертов, и это было бы эффективнее, чем просить суд принять решение вопреки экспертному мнению, когда дело уже вернулось с негативным заключением. Ссылаться на этой стадии на то, что эксперты показания свидетелей не учитывали, а если бы учитывали, могли бы решить иначе, довольно рискованно, и перспективы такой позиции неочевидны: суды редко готовы принять во внимание субъективность экспертизы по психиатрии, которая для них сфера обычной медицины. И как же, простите, может от показаний свидетелей измениться диагноз «грипп» или «диабет»?

Хотя последние имеют объективную картину и клинически доказуемы, в отличие от диагнозов психиатрических, которые лишь суть интерпретация слов – самого человека, а также – и чаще – чьих-то чужих слов о нем. И слова эти часто исходят от тех, кто является открытым или тайным инициатором дела.

Так, в одном из дел мне довелось защищать женщину, которая в Москве жила одна и в какой-то момент поддалась на просьбы родственников из провинции «прописать» их ввиду перспективы будущего сноса дома, мол, всем потом достанется хорошее жилье в новостройке. Родственникам, и правда, досталось. А вот принявшую их хозяйку они переправили в ПНИ по заурядной схеме – несколько вызовов «скорой» с жалобами на неадекватность, потом госпитализация в психбольницу «неблизкого» Подмосковья, заочный суд и ПНИ в итоге, как и в подавляющем большинстве прочих подобных дел. И все это под флагом заботы о здоровье любимой тетушки…

Также важный аспект – обращать внимание суда на цель самого правового института умаления дееспособности. Это забота об интересах человека, в основном в виде ценного имущества, которое таким образом защищается. А также, чтобы у другого лица, опекуна, была правовая возможность действовать от имени подопечного и в его интересах, когда выдать доверенность он не может.

Если же ничего особенно ценного нет, а действовать в своих интересах человек может и сам, зачем вообще нужна данная процедура? Сама по себе законная цель такого процесса отсутствует.

Такие разные процессы

Есть дела, где признать недееспособным необходимо именно по тем причинам, которые описаны выше и которые вполне ясны: к примеру, человек может издавать только отдельные звуки или произносить не самые осмысленные речи. В таком случае как раз и спора-то нет, надо лишь юридически оформить реальное положение дел. И есть другие ситуации, где зачастую «лишаемый» дееспособности внешне выглядит куда более убедительно, чем «лишатель». К примеру, мама когда-то сдала дочь в психбольницу, надолго, и пока та «лечилась», провела через суд, заочно, решение о ее недееспособности. Из больницы дочь попала в ПНИ. Но пока была там, связалась правдами и неправдами с правозащитниками, стала пытаться оспорить принятое много лет назад решение. Когда суды отказали в восстановлении срока, дело было доведено до ЕСПЧ и там выиграно.

В новом процессе (основание для пересмотра по новым обстоятельствам в соответствии с подп. 4 ч. 4 ст. 392 ГПК РФ) дочь говорит о пересмотре, а мама все никак не может даже в толк взять, что это за процесс-то такой, почему спустя много лет дочь «снова здорова»?

Такое вот соотношение реальных способностей, понимания ситуации не в пользу «дееспособной» стороны.

Очень важно, как и было сказано выше, не допустить использования инструментов для сведения счетов, «закупорки» человека в ПНИ без шанса выйти оттуда. А такого много.

Все лето и осень 2019 г. мне довелось провести немало таких дел по признанию недееспособным, когда стали поступать многочисленные жалобы от людей, которых в Москве пропускали через своеобразный «конвейер недееспособности»: недобровольно, разными путями извлекали из привычной нормальной жизни, где они жили самостоятельно или даже с семьей, через решения Симоновского суда принудительно госпитализировали в психбольницу № 1 Москвы, оттуда «для решения социальных вопросов» переводили в ее филиал, психбольницу № 14, и там держали, параллельно подавая в Нагатинский суд заявления о признании недееспособными. За 2018 г. таких дел было более 700 (в предыдущие годы менее 200 за год), за 2019 г. – примерно на 20% меньше.

То, что творилось с правовой точки зрения в этих делах, неописуемо.

Человек оказывался без защиты, не получал на руки никаких материалов дела, никаких документов. Если у него и была семья, которая просила обязательно их извещать о суде, чтобы свидетельствовать в его пользу, им говорили «известим», но оказывалось, что суд уже состоялся и человек был там один.

Вишенка на этом «торте» в том, что экспертизу проводила (и, видимо, до сих пор проводит, так как ничего пока не закончилось) психбольница № 1. Что это значит? Заявителем выступает руководитель психбольницы № 14 (филиала) от имени психбольницы № 1. И суд назначает проведение экспертизы в этом же учреждении, нарушая и ГПК РФ, и Федеральный закон «О государственной судебно-экспертной деятельности». Но Нагатинский суд это обстоятельство не смущало. И прокурора тоже, хотя его задача в таких делах – добиваться законности процесса, он формально ни на чьей стороне. Де-факто прокуратура на стороне психбольницы, у которой и так там есть и свои юристы, и неограниченный доступ к делу, и возможность как угодно представлять документы в свою пользу, например, писать бесконечные «заключения» психиатров о «плохом состоянии» человека. И вот в таких условиях оказывается вырванный из обычной жизни человек, нередко еще и пожилой, одинокий, растерянный, который не понимает, что происходит: все участники дела считают, что ему же лучше будет, если его признают недееспособным, а экспертом выступает заявитель.

Адвокатов по назначению в таких делах нет. Но это, увы, в сложившихся обстоятельствах, приходится констатировать, небольшая потеря… К примеру, в делах о принудительной госпитализации такие адвокаты есть, но не так часто видишь их добросовестную работу. Они не возражают против того, чтобы участвовать в рассмотрении 20–30 дел за 2–3 часа. Хотя даже официально по протоколу подобное дело может длиться 5 или 10 минут. А реально, когда, например, мы, входя в дело, слушаем аудиопротокол, то оно длится и того меньше, бывало по 3 минуты с половиной, куда умещалось вообще все, вплоть до нахождения суда в совещательной комнате и оглашения решения с разъяснением порядка обжалования. И так происходит – по делам о лишении свободы (!). Адвокат один мог бы только принципиальной позицией добиться того, чтобы это прекратилось, отказавшись от участия в таких «процессах», настаивая на полноценном и всестороннем рассмотрении дела, вызывая свидетелей, да хотя бы задавая элементарные вопросы представителям больницы. Но обычная картина: никаких вопросов, никаких ходатайств, как будто всем все ясно. Спасибо, если в «прениях» будет сказано «прошу отказать в госпитализации». Были случаи, когда адвокат, вопреки позиции клиента, просил поместить его в больницу.

Тем грустнее читать, когда коллега-адвокат в одной из публикаций относительно дел, где есть предмет «душевного здоровья», убеждает, что важно помнить о болезни, которая может быть и не видна (!), ведь она может проявиться. Если уж адвокат не будет на его стороне, в ожидании проявления болезни откуда ему ждать помощи!?

Между прочим, если кто-то человеку все-таки поможет подать апелляционную жалобу, то Мосгорсуд в настоящее время уже назначает повторные экспертизы, направляет дело на экспертизу в другую экспертную организацию (по моим делам – в институт Сербского) и включает по нашим ходатайствам еще и вопросы по теме ограниченной дееспособности. Ведь психбольница № 14 как будто о ней и не слышала, она просит узнать исключительно о том, является ли их пациент полностью недееспособным, и – сюрприз – экспертиза (от этого же юридического лица) приходит как раз такая.

Но стоило один раз сломать шаблон, добиться, чтобы после первой негативной экспертизы суд назначил повторную экспертизу в институт Сербского, то обнаруживалась такая странность – еще вроде бы заключение не пришло, а женщину уже мгновенно выписали, как только она с экспертизы вернулась. Ну как если бы им позвонили и сказали, что экспертиза-то будет в ее пользу. Примечательно было и то, что повторную экспертизу заявил в этот раз именно прокурор, тот самый, который в иных случаях неизменно поддерживал проведение экспертиз самим заявителем. Вообще этот конвейер работает, пока его поддерживают. Стоит начать работать «перпендикулярно», машина дает сбой.

Рекомендации

Если дело в первой инстанции, могу порекомендовать следующее:

  • проверить статус заявителя по делу, наделен ли он в силу ст. 281 ГПК РФ правом на подачу такого заявления (не раз и не два выяснялось, что заявителем выступает то орган местного самоуправления, то дальний родственник, а то и бывший супруг);
  • заявить о предоставлении человеку всех материалов дела и о его заблаговременном извещении повесткой вместе с реальным обеспечением ему возможности вызвать свидетелей, пригласить представителя, а также психиатра не из той больницы, которая его удерживает и лишает дееспособности4;
  • узнать о возможных свидетелях, документальных свидетельствах (об образовании, квалификации, достижениях, социальной активности, покупках, оплате коммунальных платежей, сотовой связи и пр.), чтобы все это представить в дело;
  • заявить о допросе свидетелей перед решением вопроса о назначении судебно-психиатрической экспертизы;
  • возражать против проведения экспертизы самим заявителем по делу, если таковое ходатайство будет заявлено. Если человека пытаются признать недееспособным, включить в число вопросов те, которые касаются ограниченной дееспособности;
  • требовать от больницы конкретных доказательств того, что он не может понимать значение своих действий и руководить ими, а также об источниках их получения; задавать конкретные вопросы, в чем именно проявляется порок воли и порок сознания, как это проявляется в повседневной жизни, каким образом мешает. При этом никакое агрессивное поведение, к примеру, основанием для признания недееспособным не является противоправным поведением. За него человек должен отвечать по закону, но никак не утрачивать дееспособность…
  • вызывать экспертов для допроса после получения заключений, которые не выглядят понятными, с текстом экспертизы и просьбой процитировать соответствующие фрагменты. Например, если не понятно, как установлены невозможность понимать значение своих действий и невозможность ими руководить (вопросы такие суды все равно задают);
  • не упускать возможность заявлять о повторных или дополнительных экспертизах при наличии оснований;
  • активно использовать практику Европейского суда по правам человека и по ст. 6, и по ст. 8 Конвенции о защите прав человека и основных свобод;
  • приглашать независимых специалистов.

Список, разумеется, не исчерпывающий, и каждое дело индивидуально. Но представляется, что предложенные действия как минимум не станут излишними.

Применительно к подаче жалоб на решение в суды вышестоящих инстанций Конституционный Суд РФ совсем недавно откровенно порадовал постановлением от 21 января 2020 г. № 3-П, где указал, что закон не предполагает отказа суда в рассмотрении жалоб на решение о признании недееспособным жалобы адвоката, чьи полномочия удостоверены ордером. В условиях, когда психиатрические стационары и ПНИ частенько препятствуют адвокату в подписании жалоб у самого доверителя, это существенное укрепление позиций человека, о чьей дееспособности идет спор.

В завершение хочу сказать, что нет никаких оснований исходить из «презумпции недееспособности» человека, причем независимо от наличия или отсутствия у него психиатрического диагноза. И нет никаких оснований ограничиваться заключениями экспертизы. Речь в делах такой категории идет действительно о человеческой судьбе, и важно максимально обеспечивать защиту тех, кто считает, что его пытаются признать недееспособным безосновательно. Часто у такого мнения есть вполне конкретные причины, а в основе конфликта могут лежать вполне тривиальные сюжеты: жилье, дорогая собственность и пр.


1 Не вижу значимой разницы между выражениями «признать недееспособным» и «лишить дееспособности», второе мне представляется более точным по сути, так что часто использую именно его, чем, бывает, раздражаю любителей «точного цитирования закона».

2 Постановление Европейского суда по правам человека от 5 июня 2018 г. по жалобам № 24688/05, 62679/11, 51907/13, 69488/13, 69523/13 и 51480/14.

3 Указанным постановлением Конституционный Суд РФ признал не соответствующими Конституции РФ положения ст. 284 ГПК РФ, которые позволяли рассматривать дела о признании гражданина дееспособным без его вызова в суд и направления ему заявления о признании его недееспособным.

4 См.: резолюцию Генеральной Ассамблеи ООН от 17 декабря 1991 г. 46/119 «Принципы защиты психически больных лиц и улучшения психиатрической помощи».