В статье проанализированы два подхода судебной практики и доктрины по вопросу о том, может ли давностный владелец присоединить ко времени своего владения все время, в течение которого этим имуществом владел тот, чьим сингулярным правопреемником он является. Разные ответы на него обусловлены спором о том, является ли давностное владение субъективным вещным правом либо оно представляет собой исключительно фактическое, а не правовое состояние. Сделан вывод: практика применения п. 3 ст. 234 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее – ГК РФ), когда давностный владелец не может присоединить ко времени своего владения все время, в течение которого этим имуществом владел тот, чьим сингулярным правопреемником он является, не соответствует Конституции Российской Федерации.

Институт приобретательной давности широко распространен в мировой практике и берет свое начало еще со времен римского права (Usucapio). В современном мире с присущим ему динамизмом и разнообразием правовых и экономических связей потребность в применении этого способа приобретения права собственности постоянно возрастает. Механизм приобретательной давности призван гармонизировать фактическую и юридическую реальность посредством возведения объективного факта времени (длительной и явной фактической ситуации) в юридически определяющий фактор. Время, являясь одним из основных физических измерений, выступает в качестве объективного и надежного основания устройства юридической реальности, в частности, его зеркальными проявлениями являются институты исковой давности и давности приобретательной. Исходя из указанного объективного фактора, сопряженного с рядом субъективных условий, в силу приобретательной давности длительное владение имуществом трансформируется в право собственности.

Так, в качестве одного из оснований приобретения права собственности Гражданский кодекс Российской Федерации в ст. 234 предусматривает приобретательную давность, то есть приобретение права собственности на имущество лицом (гражданином или юридическим лицом), не являющимся собственником имущества, но добросовестно, открыто и непрерывно владеющим как своим собственным недвижимым имуществом в течение пятнадцати лет либо иным имуществом в течение пяти лет (п. 1).

Таким образом, правопритязание о признании права собственности в силу приобретательной давности обусловлено невозможностью моментального приобретения этого права по другим основаниям и предполагает ряд необходимых условий: открытость владения, непрерывность владения, владение в течение установленного срока (объективные факторы), добросовестность владения, владение имуществом как своим (субъективные факторы).

На первый взгляд условия приобретательной давности выглядят вполне однозначно, однако, как показывает практика, каждое из приведенных условий сопряжено с определенными проблемами. Анализ этих проблем, включая мировой опыт их решения, уже предпринимался в юридической литературе¹.

Одним из нерешенных является вытекающий из п. 3 ст. 234 ГК РФ вопрос: может ли давностный владелец присоединить ко времени своего владения все время, в течение которого этим имуществом владел тот, чьим сингулярным правопреемником он является? Разные ответы на него обусловлены спором о том, является ли давностное владение субъективным вещным правом либо оно представляет собой исключительно фактическое, а не правовое состояние².

Согласно п. 3 ст. 234 ГК РФ лицо, ссылающееся на давность владения, может присоединить ко времени своего владения все время, в течение которого этим имуществом владел тот, чьим правопреемником это лицо является.

В п. 15 Постановления Пленумов Верховного Суда Российской Федерации и Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации № 10/22 от 29 апреля 2010 г. «О некоторых вопросах, возникающих в судебной практике при разрешении споров, связанных с защитой права собственности и других вещных прав» разъяснено, что перерыв давностного владения не наступает также в том случае, если новый владелец имущества является сингулярным или универсальным правопреемником предыдущего владельца.

Несмотря на указанное официальное толкование, существует линия судебной практики, в рамках которой суды не относят сингулярное правопреемство к факторам беспрерывного владения. Такой подход, в частности, применен в решении Арбитражного суда Архангельской области от 24 июня 2024 г. по делу № А05-2195/2024. Законность этого решения была подтверждена всей вертикалью арбитражных судов. Принимая решение об отказе в удовлетворении иска о признании права собственности, суд прямо указывает на тот факт, что в доктрине и судебной практике п. 3 ст. 234 ГК РФ традиционно толкуется ограничительно: возможность сложения сроков признается только в случае универсального правопреемства. При этом, что бывает крайне редко, обосновывая решение, суд ссылается на конкретные доктринальные источники³.

Такая правоприменительная практика, противореча буквальному смыслу акта официального истолкования, фактически означает применение толкования «contra legem». При этом соответствующая позиция опирается исключительно на формально-догматические аргументы без анализа правовых целей и поддерживаемых ценностей выбранного подхода.

В то же время существуют и прямо противоположная судебная практика, относящая сингулярное правопреемство к факторам беспрерывного владения (Постановление Тринадцатого арбитражного апелляционного суда от 28 февраля 2024 г. по делу № А56-26430/2023), и соответствующая доктринальная позиция⁴.

Тем самым противоречивое истолкование одной и той же нормы свидетельствует либо о недостаточной определенности ее содержания, либо (если изначально норма не создавала предпосылок к ее неопределенности) противоречивая позиция судов порождает такую неопределенность в контексте правоприменительной практики. В любом случае неопределенность нормы, касающаяся конституционно значимых интересов, является конституционным дефектом, так как тем самым нарушается принцип равенства всех перед законом и судом (ч. 1 и 2 ст. 19 Конституции Российской Федерации).

Решение вопроса о возможности сложения сроков давностного владения при сингулярном правопреемстве должно происходить посредством анализа конституционных ценностей и целей соответствующего правового регулирования.

Согласно Конституции Российской Федерации признаются и защищаются равным образом частная, государственная, муниципальная и иные формы собственности (ч. 2 ст. 8), право частной собственности охраняется законом (ч. 1 ст. 35), каждый вправе иметь имущество в собственности, владеть, пользоваться и распоряжаться им как единолично, так и совместно с другими лицами (ч. 2 ст. 35). Никто не может быть лишен своего имущества иначе как по решению суда (ч. 3 ст. 35).

При этом, как указал Конституционный Суд Российской Федерации (далее – Конституционный Суд РФ), конституционно-правовой смысл понятия «имущество», используемого в ч. 3 ст. 35 Конституции Российской Федерации, предполагает не только право собственности, но и иные вещные права и права требования (Постановление от 16 мая 2000 г. № 8-П и др.), поэтому указанные конституционные положения, адресованные прежде всего собственникам, во всяком случае не могут толковаться как отрицающие конституционные гарантии других имущественных прав граждан и умаляющие в какой-либо мере их возможности такой защиты (Постановление от 26 ноября 2020 г. № 48-П).

Исходя из этого государство должно гарантировать право на имущество, находящееся в добросовестном и в достаточной степени бесспорном владении. Такое гарантирование предполагает правовую определенность статуса имущества и субъективных прав его владельца.

Указанная цель достигается, в частности, с помощью института приобретательной давности. Конституционное значение приобретательной давности состоит в легализации владения и производной от этого гарантированности приобретения права частной собственности в отношении юридически бесхозяйного имущества, то есть в полноценном возращении имущества в гражданский оборот, правовой и экономической определенности в отношении соответствующего объекта гражданских прав. Эти цели преследуют и частные, и публичные интересы. Так, Конституционный Суд РФ в Постановлении от 26 ноября 2020 г. № 48-П отметил, что институт приобретательной давности направлен на защиту не только частных интересов собственника и владельца имущества, но и публично-правовых интересов, а именно: достижение правовой определенности, возвращение имущества в гражданский оборот, реализация фискальных целей. В области вещных прав, в том числе в части института приобретательной давности, правопорядок особенно нуждается в правовой определенности и стабильности, что имеет особую важность как для частноправовых, так и для публичных целей.

Между тем универсальное (общее) и сингулярное (частное) правопреемство различаются только количеством правоотношений, в которых заменяется субъект⁵, и не отличаются сущностью (качеством) самого правопреемства в отношении конкретного правоотношения. При этом указанные виды правопреемства в контексте правоотношений по давностному приобретению права собственности в одинаковой степени направлены на достижение конституционных целей приобретательной давности. Разделение правовых последствий указанных видов правопреемства не имеет конституционного обоснования и ведет к ничем не обусловленной задержке легализации владения имуществом, а значит – к уменьшению его экономического потенциала и для его владельца, и для общих экономических процессов (вовлечение имущества в гражданский оборот, налогообложение и т. д.). По сути, проблема дифференциации правовых последствий в зависимости от варианта правопреемства носит искусственный (сугубо формально-догматический) характер, который не основан на какой-либо социальной ценности или правовой цели.

Тем самым создаваемое указанной дифференциацией ограничение не согласуется с ч. 3 ст. 55 Конституции Российской Федерации, устанавливающей возможность ограничения прав и свобод только исходя из конституционно значимых целей и соразмерно им. Поэтому отсутствие аксиологической и телеологической аргументации ограничения уже свидетельствует о его неконституционности.

При этом нужно отметить, что возможные опасения проявлений недобросовестности при совершении сделки, положенной в основу сингулярного правопреемства, во всяком случае не должны влиять на изложенную логику. Добросовестность является как специальным условием действия приобретательной давности (п. 1 ст. 234 ГК РФ, Постановление Конституционного Суда РФ от 26 ноября 2020 г. № 48-П), так и общеправовым принципом (ч. 3 ст. 17 Конституции Российской Федерации, п. 3 ст. 1, п. 1 ст. 10 ГК РФ). Поэтому проверка соблюдения условия добросовестности, включая его понимание и значение в отдельно взятой ситуации, в любом случае должна получить судебную оценку в рамках конкретных правоотношений. В общем же значении условие добросовестности при приобретательной давности означает отсутствие противоправности при завладении и добропорядочность при владении имуществом. В таком аспекте соблюдается баланс частных и публичных интересов.

Исходя из изложенного представляется, что практика применения п. 3 ст. 234 ГК РФ, когда давностный владелец не может присоединить ко времени своего владения все время, в течение которого этим имуществом владел тот, чьим сингулярным правопреемником он является, не соответствует Конституции Российской Федерации, ее ст. 8 (ч. 2), 19 (ч. 1 и 2), 35 и 55 (ч. 3).

В настоящее время Конституционным Судом РФ принято к рассмотрению обращение, в котором поднята описанная проблема, в связи с чем в ближайшей перспективе должно появиться ее конституционно-правовое разрешение⁶.

¹ См.: Лушина Л. А. К вопросу о содержании приобретательной давности в Российской Федерации // Вестник Нижегородской академии МВД России. 2013. № 24. С. 115–121; Подмаркова А. С. Условия приобретательной давности и необходимость их реформирования // Право. Журнал Высшей школы экономики. 2021. № 2. С. 109–138; Мартынова А. А. Содержание критериев приобретательной давности в доктрине и правоприменительной практике // Актуальные проблемы российского права. 2002. № 12. С. 121–130; Щенникова Л. В. Институт приобретательной давности: законодательство, доктрина, судебная практика // Вестник Пермского университета. Юридические науки. 2024. № 4. С. 706–723 и др.

² Рудоквас А. Д. Спорные вопросы учения о приобретательной давности. М. Закон. 2011. С. 234–235.

³ Скловский К. И. Применение гражданского законодательства о собственности и владении. Практические вопросы. М. Статут. 2004. С. 196; Останина Е. А. Приобретательная давность в контексте правоприменительной практики // Вещные права: постановка проблемы и ее решение: сборник статей. М. Статут. 2011. С. 291–292.

⁴ Рудоквас А. Д. Указ. соч. С. 209, 234–237.

⁵ См.: Носов Д. В. Правопреемство в российском праве. Пермь. 2013. С. 62, 65–66, 76, 161.

⁶ Обращение (дело) № 5097/15-01/2025.