ногие современные криминалисты практически единодушно отмечают кризисное состояние современного уголовного права, включая и его главный источник — уголовный закон. Одно из проявлений этого кризиса — беспрецедентное количество изменений и дополнений, которым подвергается уголовный закон. Результат такого хаотичного нормотворчества — наводнение уголовного закона запретами, принятыми без учета научных оснований и принципов криминализации и, соответственно, при отсутствии какой-либо социальной необходимости в этом1. И на фоне этой тенденции другим отражением кризиса уголовного права является распространение скрытого судебного нормотворчества. В результате официального нормативного или казуального толкования уголовного закона происходит расширение сферы действия отдельных его норм, изначально не рассчитанных на запреты определенных форм человеческого поведения. Инструментами такой правоприменительной криминализации (безусловно, без афиширования) выступают расширительное толкование и аналогия, хотя, казалось бы, закрепленный в ст. 3 действующего УК принцип законности и формально-материальная дефиниция преступления (ч. 1 ст. 14 УК) не дают для этого никаких оснований.
Примером скрытого нормотворчества под видом нового понимания состава мошенничества (по факту — из-за расширительного толкования способа его совершения) является квалификация по ст. 159 УК противоправного завладения чужим имуществом или получения права на него в результате вынесения решения по гражданскому или арбитражному делу, которое возбуждено подачей имитационного и, по сути, беспредметного иска, не имеющего под собой материально-правовых оснований. Такие случаи, как о том сигнализируют и наука, и практика, отнюдь не редки, что объясняется двумя взаимозависимыми причинами: во-первых, увеличением конфликтности в обществе и, как следствие, ростом числа обращений в суды в порядке гражданского, арбитражного и административного судопроизводства2; во-вторых, усложнением правовых связей, требующих для своего упорядочивания и урегулирования вмешательства суда. Отмеченное возвышение роли суда приводит к тому, что достижение многих криминальных интересов и целей становится просто невозможным без злоупотребления процессуальными правами, обеспечивающими доступ к механизмам судебной защиты.
Широкое понимание обмана при оценке хищения с использованием права на иск
В настоящее время оформилась устойчивая правоприменительная тенденция широкого понимания обмана, указанного в ч. 1 ст. 159 УК в качестве способа совершения мошенничества и выделяющего его в самостоятельную форму хищения. Так, практика допускает, что объектом обманного воздействия становится не только потерпевший от данного преступления (собственник, титульный владелец, любое иное лицо, в законном ведении которого находится имущество), но и государственно-властный субъект, не являющийся участником сложившихся по поводу предмета мошенничества вещных либо обязательственных отношений, но имеющий полномочия решать (при определенных условиях) его юридическую и фактическую судьбу — прежде всего суд.
ИЗ ПРАКТИКИ. К. был осужден по ч. 4 ст. 159 УК за приобретение права на чужое имущество путем обмана (мошенничество) в особо крупном размере. Он признан виновным в том, что, работая директором филиала ООО «Х.И.» с ежемесячным окладом в 80 тыс. руб., решил похитить денежные средства своего работодателя. Для этого он подделал дополнительное соглашение к трудовому договору, из которого следовала обязанность работодателя при увольнении работника произвести различные выплаты, значительно превышающие установленные законом компенсации. После своего увольнения К. обратился в суд с иском с требованием о взыскании денег, обязанность выплаты которых вытекала для ответчика (работодателя) из ранее подделанного К. соглашения. Решением суда, оставленным без изменения судом апелляционной инстанции, иск К. был удовлетворен. Затем на основании исполнительного листа присужденные ко взысканию деньги были списаны с расчетного счета ООО «Х.И.» в пользу К. (приговор Прикубанского районного суда г. Краснодара от 09.10.2020 по делу № 1-29/2020; оставлен без изменения апелляционным определением СК по уголовным делам Краснодарского краевого суда от 21.04.2021 по делу № 22-2522/2021).
Данное дело иллюстрирует устойчивую квалификационную линию, сформировавшуюся при рассмотрении судами подобных ситуаций. Зиждется этот подход не только на результатах рассмотрения конкретных уголовных дел, но и на разъяснениях Верховного Суда РФ в п. 1, 2, 3 постановления Пленума от 30.11.2017 № 48 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате» (далее также — ППВС № 48). Из разъяснений Пленума следует возможность совершения мошенничества путем обманного воздействия не только на владельца имущества, но и на «иное лицо». Статус этого лица конкретизируется в п. 3 указанного постановления: «злоупотребление доверием при мошенничестве заключается в использовании с корыстной целью доверительных отношений с владельцем имущества или иным лицом, уполномоченным принимать решения о передаче этого имущества третьим лицам».
То, что «иным лицом» может быть не только любой законный владелец имущества, но и уполномоченный собственником на управление им субъект (единоличный исполнительный орган, представитель по доверенности, законный представитель и пр.), сомнений не вызывает, так как все это лица, которым в силу различных причин (закон, договор, односторонняя сделка и пр.) переданы распорядительные правомочия собственника. Но могут ли к «иным лицам» относиться суд и судья, ведь, строго говоря, правовая природа решений о передаче имущества в п. 3 ППВС № 48 не названа? Следовательно, если читать постановление буквально, то упомянутое в его п. 3 решение может быть не только управленческим, распорядительным, но и юрисдикционным, принятым при разрешении конфликта, а не в силу того, что подвергаемый воздействию субъект сам является участником материальных правоотношений по поводу спорного имущества (прав на него).
В правильности такого вывода убеждает и п. 6 ППВС № 48, где Пленум разъясняет вопрос об окончании преступления при мошенническом приобретении права на чужое имущество. В перечне вариантов окончания назван день «вступления в силу принятого уполномоченным органом или лицом, введенными в заблуждение относительно наличия у виновного или иных лиц законных оснований для владения, пользования или распоряжения имуществом, правоустанавливающего решения». Без сомнения, в последнем случае речь идет о суде и судье, поскольку только для судебных постановлений актуален вопрос о сроках их вступления в силу и сроках их обжалования в вышестоящие судебные органы. И, кроме того, только в ходе рассмотрения гражданских, арбитражных и административных дел судами возможны ложные утверждения истца, составляющие основания его иска, о наличии у него законных прав на имущество ответчика.
Критика предлагаемых вариантов оценки хищений, совершаемых путем обмана суда
Мошенничество. Самобытность мошенничества как формы хищения, выделяющей его среди всех хищений вообще и ненасильственных его разновидностей в частности, состоит в том, что из-за искажения содержания своей воли под воздействием мошенника собственник (иной законный владелец) имущества добровольно передает преступнику свое имущество, полагая, что действует он при этом в своих интересах и своей волей. Однако наблюдается ли такая добровольность, когда преступник завладевает имуществом потерпевшего с помощью обмана суда, инициируя возбуждение гражданского дела путем подачи иска, лишенного действительных фактических материальных оснований?
Как видно из приведенного примера по делу К., осужденного по ч. 4 ст. 159 УК, незаконный характер происходящего был вполне очевиден для потерпевшего — юридического лица, бывшего работодателя К. Его представитель в судебных заседаниях по делу о взыскании выплат активно возражал против удовлетворения предъявленного иска. Следовательно, у потерпевшего от мошеннических действий К. не было искажения воли, и взысканных с него денег ответчик истцу-мошеннику добровольно не передавал и передавать не собирался. А добровольность передачи, заметим, является обязательным (причем сущностным!) признаком изъятия имущества при мошенничестве и (вкупе со способом) характеризует его объективную сторону и выделяет его в самостоятельную форму среди других форм хищения.
Как видно из обстоятельств другого уголовного дела, которое проверялось в порядке надзора даже Президиумом Верховного Суда РФ (не усомнившегося в правильности квалификации обмана суда по ст. 159 УК), мать и дочь Г-н подделали долговую расписку от имени потерпевшего, обратились в суд с иском (Г-н-мать) к потерпевшему о взыскании суммы займа. При рассмотрении этого дела Перовским районным судом г. Москвы представитель ответчика (Г-н-дочь), действовавшая по отозванной потерпевшим доверенности, предъявленный иск признала. Как о том можно судить из постановления Президиума ВС РФ от 25.12.2013 № 175-П13, потерпевший до определенного момента в принципе не знал о происходящем, в судебных заседаниях по гражданскому делу участия не принимал, а потому его воля на отчуждение принадлежащего ему имущества не формировалась, не искажалась, а отсутствовала у него в принципе.
В обоих случаях фактическая сторона совершенных преступниками деяний не укладывается в рамки объективной стороны мошенничества: передача имущества преступнику собственником-потерпевшим должна быть причинно обусловлена обманом или злоупотреблением доверием, чего при обмане суда явно не наблюдается.
Как это ни парадоксально, но из всего арсенала уголовно-правовых средств противодействия преступному изъятию чужого имущества, собранных в гл. 21 УК, наиболее полно отобрание имущества истцом-преступником у возражающего против этого потерпевшего-ответчика, легитимизируемое решением введенного в заблуждение суда, соответствует ненасильственному грабежу (ст. 161 УК), поскольку представляет собой открытое хищение чужого имущества (получения права на него). В свою очередь, получение с помощью судебного решения прав на имущество потерпевшего, не участвовавшего в судебных заседаниях и даже не знавшего о факте возбуждения дела, предъявления к нему какого бы то ни было иска, должно квалифицироваться как кража (ст. 158 УК), поскольку завладение имуществом потерпевшего происходит в тайне от него.
Как показывает анализ законодательства, правоприменительной практики, злоупотребление правом на иск в советской России не выходило за пределы гражданско-правового деликта, поскольку вредоносность сутяжничества как практически единственного следствия отмеченного злоупотребления очевидно не «дотягивала» до уровня, требуемого для преступления.
Соответственно, получившая распространение в текущем правоприменении и отчасти даже официальное закрепление в разъяснениях Верховного Суда РФ тенденция оценки по ст. 159 УК похищения чужого имущества (права на него) через имитацию реализации гражданско-процессуальных прав лица, участвующего в деле, соединяемую с обманом судебного органа, не отвечает ни «букве» данного запрета, ни действительной воле правотворца.
Поэтому в плане упрочения законности мало что могут изменить предложения некоторых авторов, разделяющих широкое понимание обмана при мошенничестве, о дополнении руководящих разъяснений Пленума Верховного Суда РФ указанием на то, что мошенничество наличествует и тогда, когда под воздействием обмана или злоупотребления доверием «…уполномоченный орган власти, в том числе суд, передают имущество или право на него другим лицам либо не препятствуют изъятию этого имущества или приобретения права на него другими лицами»3. Данное предложение, отчасти реализованное в ППВС № 48, лишь только дополнительно юридически укрепляет уже сложившуюся достаточно унифицированную практику оценки обмана суда для похищения чужого имущества по ст. 159 УК, но не устраняет ее сущностного недостатка — расширения границ преступного поведения без изменения уголовного закона вопреки требованиям ст. 54 Конституции, ст. 3, 8 УК.
Фальсификация доказательств. Как может показаться на первый взгляд, определенным выходом является квалификация преступного похищения чужого имущества или получения прав на него «руками обманутого суда» по ч. 3 ст. 303 УК — как фальсификации доказательств, повлекшей тяжкие последствия. Предпосылкой для этого является и снятая Верховным Судом РФ неопределенность в вопросе о том, к фальсификации по какому делу относятся упомянутые в ч. 3 ст. 303 УК тяжкие последствия — только по уголовному или же и к фальсификации по делам, разрешаемым в иных видах судопроизводства? Ответственность за фальсификацию доказательств, повлекшую тяжкие последствия, — как указывает Пленум Верховного Суда РФ в п. 14 постановления от 28.06.2022 № 20 «О некоторых вопросах судебной практики по уголовным делам о преступлениях против правосудия» — при наличии к тому оснований может наступать независимо от вида судопроизводства, в ходе которого совершено данное деяние.
Тяжкие последствия являются оценочной и, одновременно с этим, максимально широкой категорией, которая, судя по примерным видам, приведенным Верховным Судом РФ в упомянутом постановлении своего Пленума, может включать в том числе и хищение имущества истца либо получение права на него. Однако отражает ли санкция ч. 3 ст. 303 УК (по единственному основному наказанию — до 7 лет лишения свободы) общественную опасность хищений через обман судебного органа с использованием сфальсифицированных судебных доказательств, когда такие хищения совершаются, например, в особо крупном размере, организованной группой лиц? Присутствие этих квалифицирующих обстоятельств в ненасильственных хищениях увеличивает законодательные пределы наказания (по наиболее строгому основному виду) до 10 лет лишения свободы (ч. 4 ст. 158, ч. 4, 7 ст. 159, ч. 4 ст. 159.1, ч. 4 ст. 159.2, ч. 4 ст. 159.3, ч. 4 ст. 159.5, ч. 4 ст. 159.6, ч. 4 ст. 160 УК). Соответственно, карательного заряда ч. 3 ст. 303 УК может просто не хватить для справедливой оценки всех возможных вариантов проявления тяжких последствий фальсификации, сопряженной со злоупотреблением правом на судебную защиту для хищения чужого имущества или получения права на него.
И другой негативной крайностью предлагаемого решения будут и те практические ситуации, когда получаемое истцом право на чужое имущество в результате вынесения решения судом, руководствовавшимся представленными ему сфальсифицированными доказательствами, по своей стоимости явно не соответствует уровню «тяжких последствий».
ИЗ ПРАКТИКИ. К. был осужден за то, что, будучи председателем гаражного кооператива, с целью получения материальной выгоды подделал устав ГСК, указав в поддельном экземпляре в действительности не существующую санкцию для членов ГСК в виде штрафа в размере 25% от суммы неуплаченных членских взносов. Далее он, как законный представитель ГСК, обратился в суд с двумя исками к двум членам ГСК, имевшим долг по уплате членских взносов, в которых, помимо основного долга, просил также взыскать с ответчиков и сумму штрафа в размере 163 073,08 руб. и 68 090,38 руб. Решениями суда в одном случае сумма заявленного ко взысканию штрафа была снижена до 4000 руб. ввиду явной несоразмерности заявленного ко взысканию размера последствиям нарушения обязанности по уплате взносов, во втором случае в удовлетворении требования о взыскании штрафа было отказано, поскольку вскрылся факт поддельности устава ГСК. Таким образом, К. был признан виновным в совершении двух преступлений, предусмотренных ч. 3 ст. 30 и ч. 3 ст. 159 УК. При этом квалификация хищений по ч. 3 ст. 159 объяснялась признаком использования лицом своего служебного положения, но не размерами намеченных хищений. Также содеянное было квалифицировано и по ч. 1 ст. 303, ч. 1 ст. 303 УК. Признак наступивших от фальсификации тяжких последствий, как видим, К. вполне обоснованно не вменялся (приговор Черновского районного суда г. Читы от 30.10.2024 по делу № 1-192/2024).
Поэтому отнюдь не случайно на практике оценка хищений имущества ответчика «руками» обманутого истцом-преступником суда не ограничивается только ссылками на ст. 303 УК (как правило, на ч. 1 данной статьи).
ИЗ ПРАКТИКИ. По одному из дел судом установлено, что директор ООО «Уфанефтемаш» (подрядчик) К. совершил покушение на хищение денежных средств на сумму более 1 млн руб. у ООО «Судостроительный комплекс „Звезда“» (заказчик строительных работ, потерпевший). Возглавляемая осужденным организация (подрядчик) должна была выполнить для потерпевшего подрядные работы. Для этого ООО «Уфанефтемаш» закупило у ООО «Агема» строительные материалы, необходимые для исполнения обязательств подрядчика по договору, в стоимость которых входила также и доставка их до склада ООО «Уфанефтемаш». Продавец строительных материалов, соответственно, и доставил их до склада организации-подрядчика. Тем не менее К. изготовил подложные документы о том, что приобретенные им у ООО «Агема» строительные материалы были доставлены в местонахождение подрядчика индивидуальным предпринимателем, оказывающим транспортные услуги, которому за услуги транспортировки возглавляемым К. ООО «Уфанефтемаш» было уплачено 1 054 347,84 руб. Затем К. была инициирована подача иска в Арбитражный суд Приморского края, имеющего своим предметом взыскание с ООО «СК „Звезда“» в пользу ООО «Уфанефтемаш» якобы имеющейся у ответчика перед истцом задолженности по уплате стоимости транспортных услуг по доставке приобретенных подрядчиком (истцом) для заказчика строительных материалов.
Поскольку решение суда первой инстанции в силу не вступило, действия К. были квалифицированы, помимо ч. 1 ст. 303, также и по ч. 3 ст. 30, ч. 4 ст. 159 УК (приговор Фрунзенского районного суда г. Владивостока от 03.03.2025 по делу № 1-42/2025).
При всей порочности квалификации действий преступников в подобных ситуациях по ст. 159 УК, применяемой, по сути, по аналогии, практика все же интуитивно верно чувствует недостаточность возможной оценки такого поведения только как фальсификации судебных доказательств по гражданскому или арбитражному делу (по ч. 1 или даже ч. 3 ст. 303 УК). И связано это с тем, что защита собственности является как минимум равнозначным с интересами правосудия и самостоятельным благом (а для частного лица — даже и более приоритетным, чем правосудие), подлежащим отсюда и отдельной защите, что должно выражаться в самостоятельной квалификации таких действий по статье о хищении.
И другое соображение также не позволяет признать удовлетворительным отнесение хищения «руками обманутого суда» исключительно к преступлениям против правосудия. Правосудие, как это следует из ст. 18 Конституции, обеспечивает права и свободы человека и гражданина, которые Основной Закон государства провозглашает непосредственно действующими. В числе наиболее важных благ и ценностей человека Конституция РФ называет жизнь (ч. 1 ст. 20) и частную собственность (ст. 35), гарантируя для последней ее охрану законом (ч. 1 ст. 35), невозможность произвольного ее лишения, допуская таковое только по решению суда (ч. 2 ст. 35). Следовательно, не случайно для криминальных посягательств на собственность предусмотрена в Особенной части действующего УК отдельная гл. 21 «Преступления против собственности». Поэтому при всей важности и значимости правосудия не могут тем не менее его интересы поглотить отношения собственности, низвести их до уровня факультативного объекта уголовно-правовой охраны в моделях возможных посягательств гл. 31 УК. Ведь даже в составе разбоя, совершаемого с применением насилия, опасного для жизни или здоровья, либо с угрозой применения такого насилия, отношения собственности являются основным охраняемым ст. 162 УК благом.
Вывод
Как представляется, возможные уголовно-правовые средства борьбы с описанными выше посягательствами надо искать не в сфере преступлений против правосудия и не конструировать их путем интерпретационного расширения границ уже имеющихся норм (в частности, ст. 159–159.6 УК), явно для этого не рассчитанных.
Отмеченный пробел должен быть восполнен исключительно законодателем. И здесь нужно принять во внимание два соображения. Во-первых, хищения традиционно являются наиболее распространенными преступлениями как в структуре криминальных посягательств на чужую собственность, так и в массиве всей преступности. Данная «популярность» хищений предопределяет, во-вторых, и то, что они — наиболее «творческий» элемент экономической криминальной активности. Например, возможна ситуация (подобная описанной выше), когда появляется новая разновидность хищения, соответствующая его определению из п. 1 примечаний к ст. 158 УК, но при этом не относящаяся ни к одной из имеющихся в законе форм (ст. 159–162 УК).
Поэтому необходимо сработать на упреждение и установить в законе общий уголовно-правовой запрет хищения. В ч. 1 моделируемой статьи нужно перенести описание хищения, которое ныне содержится в п. 1 примечаний к ст. 158 УК. Дифференцировать же ответственность за такое «общее» хищение возможно с использованием для этого традиционных квалифицирующих признаков — разных видов группы лиц, использования служебного положения, размера и пр. Тогда при появлении новой формы хищения исчезнет необходимость применения по аналогии существующих в законе специальных уголовно-правовых запретов.
1 Лопашенко, Н.А. Размышления об уголовном праве. Уголовная политика. Авторский курс: монография. — М.: Юрлитинформ, 2025.
2 Петров, С.А. Обман как способ мошенничества // Уголовное право. — 2013. — № 6.